Economics of Crisis

By Maksim RokhlineMonetary Policy, ,

МЕЖДУ НЕБОМ И ЗЕМЛЁЙ

 

I

О причинах сегодняшнего экономического кризиса говорили и говорят очень много. Жизнь выявила свою хрупкость, уязвимость человеческим безумием, и задала задачу, требующую от нас мудрости, терпения и большой воли. Как так случилось, что нарушилась внутренняя координация рынка, взаимодействия людей, и ошибки, обычно совершаемые в количествах незначительных для целого процесса, и самим процессом скоро устраняемым, выросли до размеров дисфункций огромных частей экономического организма? Кажется, что большенство комментаторов сошлось на мнении, что виной всему является сам рынок, как процесс взаимодействия людей, склонный, если вовремя не вмешаться, к эксцессам, дискоординации, нестабильности. Почти всё сказанное и написанное (здесь, в Америке) представляет сегодняшнюю американскую экономическую систему в виде чистейшего капитализма толка Хайека, Мизеса или, проще, Мистера Твистера из Чикаго, владельца заводов, машин, пороходов. Этот капитализм, так ненавидимый левеющим обществом поставлен в центре критики. Этот капитализм, беззащитный перед людским невежеством, перед властью, искажающей его природу, о нём врущей, стяжает судьбу настоящей правды, – его попирают, но в его законе продолжают жить, так как нет другого, и тогда приходят кризис, страдание и, возможно, очищение. О том откуда пришёл кризис и какой в Америке рынок, и есть эта статья.

 

Предмет экономической науки – предмет земной нашей жизни. Наш опыт, это опыт людей, выставленных за ворота Эдэмского сада. Здесь нет рая, всё говорит о своей ограниченности – ограниченны все ресурсы для поддержания нашей жизни: еда, тепло, кров и тд. (Неограничены наши желания!) Наша жизненная энергия, в конце концов, истекает и приходит время “приложится к народу своему”. В райском опыте (каким, в простоте своей, мы его представляем) мы бы не выбирали и не делили, – всё тебе предоставленно неограниченно. А здесь мы выбираем, потому что всему есть предел: материальный, временной, пространственный. Адама, можно сказать, сама жизнь заставила работать и выбирать. Пришлось решать как распрелелять свои силы и время: сеять ли хлеб сегодня или возводить кров или утешать Еву. Если сеять хлеб, то надо опять решать сколько зерна употребить на сам посев (на будущее потребление) и сколько зерна оставить на текущее (сегодняшнее) потребление. Это вопросы и проблемы безрайского существования. Но не только ограниченные ресурсы нам оставленны. У нас есть способность эти ресурсы правильно использовать, – так, что бы в них не было недостатка, так, что бы уже имеющееся разрасталось, углублялось, разширялось в своей возможности удовлетворять наши растущие потребности. И здесь берёт начало экономическая наука.

 

Пока Адам работал, Ева рожала. Увеличения числа живущих на земле людей нисколько не усложнило экономический выбор каждого отдельного человека. Все мы, в конечном итоге, хотя бы даже безотчётно, решаем, что употребить сегодня, а что оставить на завтра; как распределить своё время: пойти работать или же остаться дома и целый день отдыхать. Но с увеличением числа живущих усложнилась общая экономическая картина. В стране живут десятки, порой сотни, миллионов людей, и все они чего то своего хотят, по своему что то решают. Никакое статистическое бюро не определит и не узнает о чём думают, как решают свои проблемы, как реагируют на всевозможные экономические, жизненные стимулы миллионы граждан той или иной страны. Нет такого человеческого мозга, компьютера, института способного понять в реальном времени, во всей полноте что же происходит в стране. Статистика, вся сегодняшняя государственная практика оценки экономического состаяния, базируется на усреднении всегда неполного числа исторических фактов. Мы усредняем что то из того чего уже нет. Всегда позади времени, с весьма ограниченной информацией, экономист-государственник спешит определить очередную экономическую политику. Ситуация усложняется ещё и тем, что мир глобализуется, и в этом процессе колличественно увеличиваются зависимости от людей живущих в других странах, ростёт число стимулов (положительных и отрецательных), на которые приходится реагировать гражданам отдельной страны. Отсутствие знания и есть источник проблем государственных интервенций в экономическую жизнь. Координация (обмен товарами и услугами, производство именно того, что оценивается потребителями высоко, производство товаров и услуг именно в том количестве, которое люди готовы потребить, и с тем качеством, которое угодно нам всем) ухудшается, порой нарушается, – а это, прежде всего, значит, что ограниченные ресурсы расходуются менее экономично, – когда неспособное по своим естественным возможностям государство вмешивается (фискально, монетарно) в жизнь людей. (Далее я покажу как вмешательство государственной власти определило сегодняшний кризис в Америке).

 

Для конкретного же человека сложность экономической картины не является даже предметом наблюдения. Его действия определяются, свойственной только ему, реакцией на среду, в которой он живёт. Здесь замечу, что человек есть не только реакция на окружающий его мир, он по своему призванию безконечно выше своих природных рефлексий. И в этом призвании он может безконечно раздвигать границы своего безрайского заточения, преодолевать для себя и для других ограниченность жизни. Но пока речь идёт о другом. Так вот, каждый из нас адоптируясь (совершенно по своему, с разной степенью успеха) к условиям жизни, в совокупности с другими людьми, создаёт социальную и экономическую координацию куда более высокого порядка нежели ту, дизайн которой определён властью. Кто может сказать сколько гороха нужно произвести в этом году, для кого и по какой цене? Никто. И поэтому этим расчетом никто не занимается кроме самого фермера, производящего горох, – его решение окажется наиболее верным. Реагируя на рыночную цену, он произведёт столько гороха сколько нужно потребителям, – тем кто желает отдать что то из произведённого им самим в обмен на горох. (Однако, к примеру, каждая уважающая себя власть чувствует себя способной решить какие деньги и в каком количестве производить. По какой цене их стоит продавать.) Подспудно, не останавливаясь ни на секунду происходит это хаотичное движение обмена, интеракции, где основной сигнал есть цена, определяющая последующее движение той экономической клетки, на которую этот сигнал давлеет. И результатом этого хаотичного движения является экономический порядок, экономическая эффективность, расход жизненных ресурсов наиболее эффективным способом, приумножение экономических сил. Вмешательство государства в это свободное движение приводит к искажению сигналов, на которые мы, как агенты рынка, реагируем, и в результате образуется цепь решений, обуславливающих дальнейший кризис. Почему на уровне всей экономики, не только General Motors, производительных мощностей оказалось в переизбытке? Почему все мы, в недалёком прошлом делали решения, которые настолько очевидно идиотичны сегодня? Понятно когда кто то в отдельности ошибается, принимает решение для рынка неприемлимое. Но когда ошибаются почти все, – что же такое происходит? Массовый психоз? Поборники статизма утверждают, что рынок может быть иррациональным, кричат о человеческой жадности, и пытаются утвердить больше контроля над рынком, (ещё больше искажая его сигналы, ещё больше делая нас иррациональными). Всё таки прежде чем согласиться с этим мнением нужно определить какой сегодня рынок и как он в этом сегодняшнем виде функционирует.

 

II

Когда определяют американскую экономическую систему как Laissez-faire, как свободный от вмешательства государства капитализм, или же это вмешательство признают незначительным, то очень многого просто не замечают. Страна, в которой федеральная власть ежегодно составляет себе бюджет равный 35% национального дохода, и это не включая внебюджетные траты на государством спонсируемые компании, не включая огромные суммы на поддержку обанкротившихся часных бизнесов, не может называться страной со свободной экономикой. Страна, в которой существует пятнадцать министерств, регулирующих жилищный, транспортный, энергитический, сельскохозяйственный и другие рынки, не подпадает под определение страны с Laissez-faire экономикой. Эти федеральные министерства подкрепленны целым суповым набором департаментов, таких как: EPA, FDA, SEC, CFTC, FTC, FCC, FERC, FEMA, FAA, CAA, INS, OHSA, CPSC, FDIC, FRB, IRS, FBI, CIA, NHTSA, EEOC, NASA и других, вмешивающихся, регулирующих свободный обмен товарами и услугами между гражданами. Этих агенств и коммисий более ста. Число министерств, агенств и коммиссий значительно возрастает если прибавить к оным подобные штатовского и локального уровня. Федеральный реестор детальных правил (регулирующих экономическую сферу жизни) на 2007 год насчитывал семьдесят три тысячи страниц!

 

Основной причиной случившегося кризиса является массированная интервенция власти и, прежде всего, Федеральной Резервной Системы (ФРС), в сферу свободного рынка. На рынке капитала ФРС стимулирует банковскую систему к создаванию капитала из чистого воздуха, через увеличение банковских резервов, влияя тем самым на целый клубок экономических решений, принемаемых всеми агентами рынка – покупателями, продавцами, инвесторами и проч. В то время, как при чисто рыночных условиях размер текущих депозитов (Checking Accounts) банка ровнялся бы его резервам, или по крайней мере значительной части его резервов, то при участии ФРС банки в период между 2001 и 2004 годами активно работали при наличии резерва в 2% от размера их текущих депозитов. ФРС стимулирует создание кредита не обеспеченного людским желанием инвестировать свои деньги, перенести сегодняшнее потребление на будующее, а через использование и денежную мультипликацию текущих депозитов, – денег определённых вкладчиками на повседневное использование. Эта дупликация (мой текущий счёт – чей-то заём) возможна при наличии психологической поддержки FDIC (федерального агенства страхования вкладов) и реальной помощи ФРС, готовой в любой момент наполнить ликвидностью как отдельный банк так и банковскую систему в целом, возникни в том необходимость. Для Америки задача упрощается резервным статусом своей национальной валюты, огромным объёмом торговли с Китаем, экспортирующим дешёвые товары, что бы рост денежной массы не транслировался на рост цен основных потребительских товаров. Таким образом, банки, получая наши деньги, определяемые нами как текущие, ни как инвестиционные, создают новые депозиты через предложение кредита, оставляя мизерную часть наших денег в виде резерва.

 

Может быть, это тема отдельной статьи, но коротко замечу, что ФРС был создан в 1913 году в результате соглашения между ведущими финансистами того времени и администрацией Уилсона. Новый полу-государственный институт должен был охранять коммерческие банки, банковскую систему в целом, от банкротства, переодически наступавшего, в силу сложившейся фракционной резервной практики распоряжаться доверенными вкладами. До создания этого последнего Центрального Банка (ЦБ) – в 19-ом веке их было созданно два – более сильные банки сообща помогали проблемным, что бы успокоить начавшуюся панику и не позволить ей перелиться на них самих. Но будучи фракционными сами, большие банки не всегда справлялись с ролью поставщика денег всё более сомнительным финансовым организациям. Соглашение государства и частных коммерческих банков, актуализировавшегося в создании ФРС, оставляли всё меньше рыночных механизмов, сдерживающих банки в их возрастающей толерантности к повышенным рискам. Государство помогало банкам и прежде в их стремлении развязать, разрубить путы сдерживающего рынка с его ограниченностью, сбалансированностью – скажем, разрешая банкам временно не конвертировать выпущенные банкноты в золото по предъявлению – но создание банка для банков, а в дальнейшем отказе от золотого стандарта создали ситуацию при которой верхнюю границу риска может определять теперь только само государство, – сами же банки к рискам стали куда менее чувствительны, ощущая всюду поддержки, подпорки, подстраховки.

 

Подобная система, поддерживаемая и регулируемая Центральным банком, по своей природе способна к увеличению и сжатию циркулируемых денег с совершенно непредсказуемой амлитудой. Скажем, при практике оставлять 10% с каждого депозита в виде резерва, в своём экстриме банковская система увеличивает общий размер своих депозитов, через увеличение кредита, в 9 раз (0.9+0.9*0.9+0.9*0.9*0.9+0.9*0.9*0.9*0.9+………..). Ровно во столько же банковская система способна сжиматься. Центральный банк никогда не знает конечного результата своей активности. Стимулируя, – посредством увеличения банковских резервов, понижения обязательной резервной ставки, – рост депозитов, ЦБ ни зачто не знает, не может знать во сколько раз увеличатся депозиты (разширится кредитный рынок), как изменется структура производства (отношение капитальных инвестиций и конечного продукта), как поменяются относительные цены, в какой мере оживится экономика. При одном стечении обстоятельств (всегда сложных и запутанных для понимания) стимулы ЦБ могут произвести временное оживление экономики. При других (как теперь в Америке или как в 90ых годах в Японии) огромный размер банковских резервов не переливается в кредитный рынок, – спрос и предложение кредита слабы. (Апологеты государственного регулирования, такие как Пол Кругман, Нобелевский лауреат за 2008 год, предлагают государству взять на себя роль кредитора вместо банковской системы, не желающей растоваться со своими резервами). Понятно одно, что увеличение и уменьшение денег в экономике, разширение и сжатие кредитного рынка нарушает координацию рынка, изменяет структуру производства из-за изменения ценовых сигналов. Ещё раз замечу, что капитал, создаваемый подобным образом нисколько не выражает желания людей инвестировать свои средства, переносить сегодняшнее потребление на будующее. То, что называется Savings Rate (уровень сбережений) в Америке очень низок. Более того, огромная часть населения – чистые заёмщики, – т.е. люди которые потребляют больше чем производят (зарабатывают). Однако, кредитный рынок в стране, за вычетом последних месяцев, неизменно рос.

 

Возможно около 1.5 триллионов было направленно на рынок жилья, как результат очень низких процентных ставок, образовавшихся, в свою очередь, появлением новых, дополнительных денег на рынке кредита. Рынок жилья очень чувствителен к стоимости денег так как ипотечный заём, – чаще всего долгосрочный, – ощутимо переоценивается в зависимости от изменения процента кредита. Низкий процент резко уменьшает помесячную оплату долга и тем самым стимулирует рост спроса на недвижимость и ипотечное финансирование. Увеличение спроса на недвижемость подстегнуло рост цен на этом рынке, что только увеличело привлекательность подобного рода инвестиций, и привлекло ещё больший спрос. Образовалась спираль, где инвестиционные ожидания стимулировали спрос, спрос стимулировал предложение, производство недвижимости, рост цен, – а рост цен, в свою очередь, подстёгивал инвестиционные ожидания. В такой среде, к примеру, человек, уже имеющий дом, замечал, что стоимость его дома возрасла настолько, что позваляет ему взять дополнительный заём под этот же дом и эти средства использовать как downpayment (первый взнос) для преобретения второго, нового дома. При условии, что цены на недвижимость растут, и подобное поведение только подпитывает этот рост, риск потерь для этого человека уменьшается. Даже если он потеряет работу, не сможет найти съёмщиков на этот второй дом, он всегда его сможет быстро продать за большую цену чем купил. Это был рациональный расчёт, обусловленный всеми заметными для обывателя экономическими сигналами. Банки, выдававшие ипотечные кредиты пользовались той же логикой, – желание увеличить прибыль не ограничевалось увеличением риска, так как дом, бравшийся в заклад был ликвидным (!) и растущим в цене активом. Что же явилось исконним стимулятором всего этого процесса? Человеческая жадность? Наврядли. Проявление подобного качества зависит от условий самой жизни. В карцере, скажем, жадность невозможна. В условиях же, когда ФРС стимулирует производство денег из ничего, и эти деньги, попадая на рынок бударажат его, просачиваются в разной степени к каждому агенту рынка (не только банкиры и биржевые спекулянты обогощались в то время, – миллионы простых людей, зачастую малообеспеченных американцев смогли приобрести недвижимость!) человеческие инстинкты – такие как жадность – будут цвести пышным цветом. За период между 2001 и концом 2008 года ФРС способствовала увеличению текущих депозитов в огромном размере, равном приблезительно двум триллионам долларов. Федеральная Резервная система добивалась уменьшения процента по федеральным фондам (federal funds interest rate), увеличивая банковские резервы. За период между 2001 и 2004 годами стоимость денег на этом рынке была менее 2 процентов. Одновременно ФРС целеноправленно понижала обязательную ставку резерва по банковским депозитам до планки в два процента. Увеличение резервов, уменьшение обязательной резервной ставки не могло не повлечь за собой уменьшения стоимости денег по всем категориям кредитного рынка. Удешевление денег стало благоприятным условием для, по меньшей мере, усиления спирали, описанной выше.

 

Прежде чем продолжить воспроизводство событий надо добавить ещё несколько черт, характерезующих американский ипотечный рынок. В 30ых годах прошлого столетия, активно борющееся с Великой Депрессией, исполненное заботой о простом обывателе правительство Рузвельта произвело на свет государственную организацию, именуемую HUD, цель которой служить гарантом простых американцев на ипотечном рынке. Идея могла понравиться всем: для политиков слева прибавлялись голоса “подкупленных” изберателей, для многих правых, человек имеющий собственность, представлялся более независимым, растущим в своём консерватизме индивидууме, для банков расширялось поле деятельности, для самих простых американцев приближалась американская мечта, для экономики позитивный стимул. Теперь большее число людей могло расчитывать на ипотечный кредит частных банков, так как Гос. гарантии уменьшали риск потерь. Для финансированния HUD несколькими годами позже был образован банк – Fanni Mae. Обе организации – HUD и Fanni Mae – нерыночного происхождения, за обоими стоят под страхом тюремного заключения налогоплотельщики. Обе призванны создавать иллюзию отсутствия ресурсной ограниченности в природе. По существу Fanni Mae, в силу своего происхождения и статуса, стала одним из основных направляющих финансовые потоки в Америке. Приобретая средтва на кредитном рынке дешевле частных банков, Fanni Mae переправляет деньги на рынок жилья. Более половины ипотечного рынка, а это 11 триллионов долларов, находится в руках Fanni Mae и Freddie Mac (брат близнец, родившийся в 70ых годах). Здесь начало многим ошибкам, от которых сегодня страдают все: кредит, образующийся в преизбытке из воздуха, непропорционально щедро распределяется в сторону жилищного рынка. Жилищный рынок, удовлетворив запросы кредитоспособных граждан, разрастается за счёт всё менее обеспеченных американцев, чья кредитоспособность гарантированна вначале HUD и Fanni Mae, а, в конечном итоге, дополнительными налогами, федеральными заёмами и необеспеченными эммисиями. Разве в интересах жадного банкира выдавать многотысячный кредит под покупку дома, человеку с низким месячным доходом? Никогда. Однако в сегодняшних условиях он с удовольствием это делает. Его резервы позволяют ему заработать дополнительные средства на предоставлении этого кредита, а государственные гарантии, возможность продать этот заём на вторичном рынке Fanni Mae, рост стоимости закладного жилья, в конце концов поддержка ФРС, уменьшают риск потерь. Когда более или менее обеспеченные люди получили ипотеку, переизбыток средств распростронился на граждан с более низким достатком без всякой компенсации за увеличение риска. Так появилясь проблема с subprime mortgage (ипотека для малоимущих), которую сейчас ставят в самое начало проявления текущего кризиса. В чём же вина рынка? На мой взгляд вина целиком лежит на совершенно определённых институтах власти, вмешивающихся в работу рынка, в эту природу, поражающую своей сложностью, сбалансированностью, невообразимой потенциальностью. Нарушая работу рынка, власть, в слепоте своей, обвиняет рынок в неэффективности, в неумении определять цену и риск, в склонности к эксцессам. Здесь следует добавить ряд других государственных программ, предложений, появившихся в результате всё той же неустанной заботы о людях. Скажем, CRA (Community Reinvestment Act), дающий общественным организациям право привлекать банки к ответственности за, на их взгляд, нечестное – расисткое или какое другое – решение отклонить запрос о предоставлении кредита тому или иному лицу. Если Citi Bank, по какой либо причине не выдаст кредит лицу мексиканской национальности, общественная организация, к которой обратилось это лицо, может обвинить банк в расизме и направить дело в суд. Имея в виду природный энтузиазм общественных организаций в деле устройства честного общества, – застоя в их работе нет. Всегда на чеку, постоянно в ненужной борьбе. Сюда же можно прибавить предложения, директивы банкам от того же HUD или Federal Reserve Bank of Boston (ФРС Бостона) о понижении критериев к выдаче ипотечных кредитов для малоимущих категорий граждан и меньшинств. По их мнению хорошая кредитная история, высокий доход, большой первичный взнос за покупаемый дом не являются больше необходимыми показателями кредитоспособности заёмщика.

 

Я не в состаянии буду описать всей сложности происходящего тогда в стране. Но очень коротко можно коснуться некоторых тем, выдвинутых жизнью на лицевой план её экономической сферы.

 

Огромная часть создаваемых ипотечных кредитов продолжала свою жизнь в более инновационных формах. Те же Fannie Mae и Freddie Mac или же частные банки секюритизировали определённую долю своих ипотечных активов, – собирали в пучёк эти активы и выпускали облигации под доход получаемый с них. Желающие купить AAA типы облигаций приобретали право первыми получать ежемесячные ипотечные платежи. Оставшиеся после раздачи платежи шли владельцам более “низких” типов облигаций. Инвестиционные банки (ИБ) – основные владельцы этих активов – в стремлении повысить доходность пользовались, в свою очередь, заёмными средствами при покупке оных. Судьба многих инвестиционных банков через какое то время окажется весьма трагичной. Но в то, недалёкое время инновационность их работы, их новых активов вызывало лишь всеобщее поощрение. Сегодня же система инвестиционных банков носит название теневой. Последние в долгой цепи жилищного финансирования они оказались самыми виноватыми в возникшем кризисе! При появлении первых признаков кризиса, инвестиционные банки сразу же столкнулись с проблемой идентификации дефолта, так как укомпанованные вместе ипотечные кредиты представляли теперь одну гомогенную массу, в которой дефолт просто размазывался по всей площади актива. Несекюритизированный ипотечный кредит в случае дефолта легко обнаруживается, и банк-кредитор при этом обладает возможностью (и прямой заинтересованностью) проблемный долг либо реструктурировать (временно удешевить), общаясь непосредственно с заёмщиком, либо продать закладной дом в счёт погашения долга. Инвестиционные банки, будучи птицами высокого полёта, не обладают ни персоналом, ни опытом, ни программным обеспечением для того что бы реструктурировать каждый отдельный ипотечный заём в случае его надвигающегося дефолта. Эту работу они, на контрактной основе, перепоручили специальным компаниям, чья заинтересованность в конечном результате, понятно, отличается от непосредственного владельца проблемного актива. Это приводит к тому, что “выздаровление” ипотечных активов происходит медленнее и тяжелее. Но а самое, конечно, главное тут, это финансирование подобных секюритизированных ипотечных кредитов, к которому прибегали инвестиционные банки. Занимая средства на покупку секюритизированных ипотечных кредитов, инвестиционные банки оказались в тех же условиях, что и сами домовладельцы, финансирующие свою недвижимость через заём. Ровно как и большенство новых домовладельцев, чья недвижимость при первых проявлениях кризиса стала оцениваться дешевле суммы кредита, выданного под её покупку, неоставляя никакого положительного остатка (стоимость дома – сумма кредита) домовладельцу, инвестиционные банки так же оказались в положении когда стоимость весьма завышенных в цене секюритизированных ипотечных активов провалилась ниже суммы долга за них при первых сигналах новоявленного кризиса. Пытаясь срочно избавится от этих активов ИБ продавали их, тем самым лишь уменьшая их стоимость. Даже владельцы ААА типа секюритизированных ипотечных кредитов оказались не в лучшем положении так как ипотечные дефолты перерастали свои subprime границы и переливались в другие категории заёмщиков, недавно ещё более кредитоспособных, – в силу ухудшаущейся экономической ситуации повсеместно, росту безработицы, падению стоимости переоценённых домов до отметки ниже суммы долга за них, позволившему многим просто прекращать свои ипотечные платежи и уходить из своих закладных домов, теряя только в своём кредитном рейтинге. Наличие проблемных активов в портфеле ИБ давлело на рейтинги самих ИБ, усложняло, удорожало стоимость их собственного заимствования и в купе со сложившемся кризисом ликвидности в банковской системе определило фатальный исход для многих.

 

Экономический бум, предвосхитивший текущее экономическое падение, не остановился на рынке жилья. Связующие, запутанные нити человеческого бытия передавали стимулирующие токи во все концы организма. Рост стоимости активов, низкие процентные ставки увеличивали покупательную способность граждан. Растущая в цене недвижимость, уменьшающаяся стоимость ипотечного кредитования, реально подталкивали людей ре-финансировать, увеличивать имеющиеся заимствования и тем самым финансировать дополнительное потребление. Бум был везде и для всех. Огромный экспорт дешёвых китайских товаров сдерживал рост потребительских цен, позваляя инфляции, в том виде в каком она подсчитывается, оставаться незначительной. (К сожалению или к счастью, дешёвого китайского бензина в природе нет, так же как и экспортного китайского жилья, поэтому рост денежной массы отразился и на благополучии экспортёров энергии – стоило бы поблагодарить ФРС – и на инфляции на рынке недвижимости). Спираль закручивалась во всё увеличивающемся темпе. Рос спрос, росло предложение, уменьшался уровень безработных, росли доходы как отдельных граждан так и коммерческих компаний, – это, в свою очередь, дальше увеличивало спрос. А теперь самое главное. Столь хорошие показатели, во многом вызванные искуственно поддерживаемым ростом кредита, переорентировали структуру производства. Понятно, что ростущий спрос на какой либо продукт или сервис, и, прежде всего, низкая стоимость заимствования, подталкивают производителя на увеличения капитальных инвестиций в своём бизнесе. Всё, что ентерпренёр видит и на, что реагирует есть цена и спрос на его продукт. Ощущая бум в своей индустрии, наблюдая бум почти повсеместно, он не разберается в его причинах, а лишь адаптируется к нему. Хорошая рыночная конъюнктура реально стимулирует к разширению своего производства. Не капиталистическая жадность, не слепота, а настоящий расчет, основанный на текущих и исторических данных подталкивает бизнес к увеличению своих производственных мощностей, для того только ради, что бы встретить растущее потребление адекватным предложением. Если ты этого сейчас не зделаешь, – пробел (в предложении) восполнит конкурент. Реагируя на рост цен, увеличение спроса, энтерпренёр, если он производитель, вкладывает деньги в строительство, скажем, новых заводов, закупку дополнительного оборудования и т.д. Он изменяет структуру производства, – соотношение капитальных продуктов к конечным, потребительским. Само реагирование на рыночные сигналы и есть основная функция свободного от регулирования бизнеса в образовании экономической координации, осуществляющей наиболе эффективное использование ограниченных ресурсов. Но если же сами сигналы фальшивые, если природа этих сигналов не рыночная, то и реакция может оказаться деструктивной для рыночной координации. General Motors, реагируя на растущее потребление своей продукции, увеличевает свои производственные мощности, строит дополнительные заводы, – когда же обнаруживается, что действие денежных гармонов экономического роста уменьшается, а это происходит когда ФРС, в желании предостеречь бум от перегрева, от роста инфляции, сужает кредитный рынок, – автомобильный производитель остаётся со своими новыми активами, стоимость которых он планировал покрывать реальным не так давно, но явно отсутствующим теперь дополнительным спросом. Это одурачивание воздействует на всех, на каждого по своему. Ощущение благополучия, возможность его преувеличения, хорошие экономические ожидания, дешёвый кредит, подчас безплатный если учитывать инфляцию – всё проросшее на безпочвенности лжи, узаконенной подделки денег – не может не оказать влияния на человека. Его решения, пусть даже капитальный ремонт дома, финансируемый заёмными средствами, могут оказаться экономически неэффективными, несвоевременными.

 

Ещё раз замечу, что ошибки в понимании рыночных сигналов возможны и встречаются повсеместно, однако массовый характер могут приобрести либо при всеобщем отупении либо если сами эти сигналы не выражают реальность. Изменение структуры производства – увеличение капитальных вложений относительно производства конечного продукта – связанно с реальностью только тогда, когда люди в совокупности решают уменьшить, сократить своё текущее потребление конечных товаров и сервисов, и высвободившиеся ресурсы (само высвобождение происходит от ограниченности ресурсов) переносят на будущее потребление, т.е. сохраняют и инвестируют эти средства. Увеличение инвестиционных средств понижает их стоимость что, в свою очередь, делает их заимствование более привлекательными, а это уже подстёгивает к увеличению инвестиционных проектов, капитальных вложений в производство товаров и услуг. Получается настоящая скоординированность, передаваемая посредством рыночных сигналов, – потребительских цен, цен на деньги, – между всеми агентами рынка: потребители распоряжаются своими ограниченными средствами всё больше в сторону их сохранения, преувеличения их для будущего потребления, а энтерпренёры реагируют на это, увеличевая свои производственные мощности, что бы адекватно встретить будущее потребление. Если же уменьшение стоимости кредита не отражает человеческого желания перенести текущее потребление на будущее, а есть выражение денежной политики власти, то инвестиционное поведение энтерпренёра не окажется иным. Обманутый, он будет менять структуру своего производства. Когда денежная политика поменяет курс, он обнаружит, что переинвестировал. Но так как переинвестировал чужие средства, то оказался в долгу, который выплатить сейчас либо тяжело, либо невозможно. Тогда – всё как сегодня – кризис. И уж тогда на смену активным государственным мужам приходят сверх активные. Пускай даже более приятные, пускай даже более интелегентные, но тем не менее более активные и более уверовавшие в свою миссию всё правельно оценить и по своему разрегулировать.

 

Уж коли жизненные ресурсы ограничены, то и вопрос их использования жизненно важен. Если ресурсы расходуются на цели, которые необусловленны логикой свободного рынка, другими словами, произведённый продукт никогда не находит своего потребителя, а потребитель не находит желаемого продукта, то значит общество реально беднеет, в особенности та категория его, что изначально была малообеспечена. Потраченные ресурсы на ненужный проект, непокупаемый продукт как явление происходит повсеместно в свободной рыночной среде и представляет собой реальную потерю для самого производителя и для общества в целом. Но потери эти неизмеримо малы в сравнении с совсё увеличивающимся благополучием общества производимым силами свободного рынка. Смешенная экономика, где воля власти проникает и сковывает рыночную стихию, приводит к потерям по размерам своим превышающим производимое благополучие.

III

Экономическая наука, в своём центральном течении, устами общепризнанной кензиановской школы, дошла до того, что сложнейший механизм обмена, интеракции в человеческом обществе, усреднила, упростила до уровня изменения макро экономических показателей и этими показателями оперирует в своём анализе состояния “дел” в стране, в мире. Только подобная логика может не замечать, не интересоваться, что же происходит на микро уровне отдельной экономической клетки в тот момент, когда целый организм возбуждают теми или иными гормонами. Человек в гордыне своей не склоняет головы перед сложностью экономической природы, а наоборот чувствует себя её врачём, – сегодня стимулирует её к росту, завтра сбивает её высокую температуру. Только подобная логика может настаивать на продолжении экспансионной денежной политики, после того как прежняя экспансия, нарушив ключевые сигналы рыночной координации, привела к неэффективным инвестициям, к неэкономному распоряжению ограниченными ресурсами, и, в конечном итоге, к рецессии. Ну, конечно, когда реальные или ожидаемые неплатежи образовали проблему с ликвидностью, когда разоряются целые индустрии, массовая безработица становится реальностью, кредитный рынок не работает, – надо попытаться экономику подстегнуть – фискально и (или) монетарно. Увеличиваем аггрегированный спрос за счёт компонента “Г” – государственные траты. Для пущей научности умножаем “Г” на фискальный мультипликатор. Тоже самое проделываем в сфере денежной политики: дополнительные деньги, денежный мультипликатор. И так далее. Только во всём этом нет чувствительности к неизмеримой сложности рыночного, жизненного процесса, – обмена между миллионами пар рук, миллионами сердец и умов, – внутри которого заложенно столько сбалансированности, стабильности и потенциального роста, что хватит всем и навсегда. Продолжая увеличивать “Г”, “М” и другое мы продолжаем поддерживать status quo, подпирать прежние неэффективные инвестиции. Мы не позваляем рынку самому очиститься от ненужного хлама, только потому, что этот хлам (ценой будущих, ещё более огромных и страшных кризисов) может продолжать нас сегодня кормить.

 

Наврядли продолжение, или, даже разширение экспансионной денежной политики улучшит рыночную координацию. Наврядли текущие и новые сигналы рынка, появившиеся как результат властного вмешательства государства (с его ограниченностью) в природу человеческого обмена, приведут рынок к повышенной эффективности в распоряжении ограниченными ресурсами. Наврядли в долгосрочной перспективе банки будут более чувствительны к рискам, уже только потому, что само государство не желает рыночной осторожности, – как же ему тогда стимулировать экономику если рост депозитов, разширение кредита ограничевается либо капиталистической целесообразностью либо законодательно? При существующей тенденции – скорее всего законодательно. Но какой же бюрократ определит всю множественность цен для всей множественности рисков на каждый момент времени? У редкого политика возникнит желание не терзать жизнь его “важной” деятельностью. Для подавляющего большенства стимулы иные. Это прежде всего голоса избирателей, которые ждут от политика “деятельности”, решения проблем. И здесь контроль над выпуском денег, над производством кредита как нельзя кстати. В краткосрочной перспективе это всегда решение. Неважно откуда дополнительные деньги берутся, неважно какой эффект они произведут на экономику. Они есть сейчас, – и это всё, что важно. А в долгосрочной перспективе, по слову Джона Майнарда Кейнза, мы все мертвецы.

 

Когда эти слова были сказаны на дворе стояла Великая Депрессия. Тогда потребовалось сначало десять лет социалистического рузвельтского активизма, а потом ещё пять лет военной, всё себе подчиняющей экономической политики, великой разрухи по всему миру, что бы преодолеть кризис. До Великой Депресси были паники и рецессии, к которым адоптироваться власть никому не мешала. И ничего великого в них не было. Разве только сам процесс очищения, когда всё ставится на свои места.

 

Максим Рохлин.